Тиффани усовершенствовал витражную технику древности до неузнаваемости

Совершенный калейдоскоп – витражи Тиффани

Никто не сможет назвать даже приблизительное количество цветовых оттенков, типов и фактурных особенностей стекол, производимых фабрикой Тиффани. Все это разнообразие было, прежде всего, направлено для создания витражей. Л.К. Тиффани выполнял наибольшее количество оконных заказов, чем кто-либо из его современников-витражистов. Для изображений лиц, рук, рисунка складок, деталей Тиффани применял сложную монохромную живопись специальными стеклянными красками с последующим обжигом. Не добившись нужного цвета в производстве стекольной массы, Тиффани накладывал стекла слоями, получая необходимый тон, кроме того, такой прием создавал особую глубину изображения. В отличие от большинства витражистов, создававших витражи с цветными прозрачными стеклами, Луис Комфорт применял полупрозрачные стекла сложной текстуры. Такой материал пропускал меньше света, но работы выглядели объемнее и более походили на живопись.

В 1875 г. Луис Комфорт проводит свои первые эксперименты в стеклоделии на бруклинском предприятии Flint Glass Works. Сохранился один из витражей, выполненный в 1878 г. для верхнего этажа его студии Bella Apartments на 26-й улице в Нью-Йорке.

В 1878 г. образована компания Louis C. Tiffany and Company и Луис Комфорт открывает первый свой стекольный завод в Бруклине, который, к сожалению, вскоре сгорел.

В 1879 г. он формирует бизнес-группу «Луис Тиффани и ассоциация американских Художников» вместе с Кэндис Уилер, одной из первых женщин дизайнеров интерьера и текстиля, своим бывшим учителем Сэмюэлем Колманом и Локвудом де Форстом, известным интерьерным и мебельным оформителем.

С 1880 г. Тиффани продолжает опыты со стеком на заводе Heidt Glass Furnace в Бруклине.

Его произведения можно классифицировать по трем тематикам и назначениям:

  1. витражи с религиозно-философским содержанием, предназначенные для культовых, некоторых общественных и медицинских сооружений;
  2. работы на историческую и социально культурную тему для публичных и учебных заведений;
  3. особенно привлекательные романтические сюжеты, созданные для различных интерьеров.

Наиболее знаменитые религиозные произведения находятся в 48 крупнейших церквях по всей территории США. Наибольшее число витражей (62) содержит Пресвитерианская церковь в Ричмонде штата Индиана.

Триптих из трех окон в зале Совета управляющих Американского Красного Креста, заказанный для национальной штаб-квартиры в 1917 г. Считается крупнейшим витражным комплектом Тиффани для светского учреждения.

Образование. Витраж, заказанный для Йельского университета в Нью-Хейвене и установленный в читальном зале.

Крупнейший в мире стеклянный купольный потолок (диаметр — 38 футов, площадь — более 1000 квадратных футов) выполнен Tiffany Studios для Престон Брэдли Холла в публичной библиотеке Чикаго (нынче чикагский культурный центр). Проект разработан Я.А. Хольцером. Верхняя часть купола, с витражными знаками зодиака и полупрозрачная, из Тиффани Favrile стекол в форме рыбьей чешуи, насчитывают 30 000 стеклянных деталей, распределенных в 243 секциях. Опорная рама сконструирована чикагской фирмой Decorating Iron Company.

Витражное искусство существовало задолго до того, как к нему обратился Л.К. Тиффани. Однако мастеру удалось вдохнуть в витраж новую жизнь, сделать его более живым, воздушным. Техника соединения деталей со временем стала столь изысканной, что позволяла соединять очень мелкие части в единое полотно с еле уловимыми переходами цвета. Витражи, изготовленные на фабрике Тиффани, превосходно сохранились до наших дней. Свет, проходящий через витражные окна, наполняет смотрящего умиротворением, чистотой и преклонением перед талантом.

Воистину, в японской миниатюре заложен глубокий философский смысл – нет ничего на свете красивей, чем созданные природой цветы. И только мастер может сделать хрупкую красоту вечной, воплотив ее в скульптуре, на художественном полотне или, как Эмиль Галле, в стекле и дереве

Каждая эпоха имеет свои особенности, а любая продукция наделена чертами того исторического периода, в котором использовалась. Нет лучшего образца, чтобы посмотреть, как видоизменялось, совершенствовалось и укреплялось мощнейшее сегодня предприятие Baccarat

Его называли гением при жизни, таковым считают и сейчас. Художник, мастер, изобретатель, ювелир стиля модерн и производитель стекла эпохи ар-деко. Он запатентовал 16 изобретенных им технологий, произвел невероятное количество предметов, считающихся мировыми шедеврами, ввел новые нетрадиционные материалы и сюжеты в ювелирное дело

Витражи в технике Тиффани

Одним из способов привнести в жизнь особые радостные нотки, показать мир, подцвеченный десятками цветов и оттенков, стало создание витражей. Это изделия, восхищающие как ценителей красоты и гармонии, так и неискушенных в художественных изысках людей. А уж витраж из кусочков стекла, выполненный в технике Тиффани, — настоящий шедевр. Он венчает собой все остальные произведения витражного искусства. Витражи Тиффани. Сегодня мы всё больше стремимся к общению с прекрасным, пытаясь реализовать это желание в окружающих нас предметах и оформлении нашего интерьера. Мы все больше и больше начинаем ценить истинную красоту, отражённую в удивительных произведениях прикладного искусства. Рядом с ними мы чувствуем настоящее умиротворение и удовлетворение своей жизнью.

Истоки создания техники «Тиффани»

Впервые об этой удивительной технике витража мир узнал в конце девятнадцатого века. Это произошло благодаря выдающемуся американскому дизайнеру в стиле Арт Нуво — Льюису Комфорту Тиффани (Louis Comfort Tiffany). Во время своего путешествия по Европе и Африке молодой Льюис, родившийся в 1848 году в семье богатого основателя ювелирной фирмы, был очарован витражами Шартрского собора. Он решил посвятить декоративному искусству все свои силы и время.

В 1879 году Льюис Тиффани вместе с двумя своими компаньонами создал компанию по изготовлению эксклюзивных изделий для оформления интерьера. Уже в 80-90-е годы девятнадцатого столетия она стала чрезвычайно популярной среди политической и творческой элиты Соединенных Штатов, а в 1882 году в числе заказчиков Тиффани стал Белый дом. В 1883 году, после разделения компании, её основатель решил заняться только дизайном стеклянных композиций. Страсть к витражам определила дальнейшее развитие его творческой мысли.

Победа «Тиффани»

Так, благодаря изобретению талантливым дизайнером инновационной технологии сборки витражного изделия, на свет появились удивительные витражи Тиффани, раз и навсегда покорившие сердца эстетов — с момента своего появления и по сей день. Первый оглушительный успех, подтвержденный многочисленными призами и медалями, пришёл к мастеру на международной выставке в Чикаго (1893 год). Там на суд публики были представлены двенадцать изумительных витражей и мозаик католической капеллы в византийском стиле. Этот же год стал знаковым для Тиффани ещё и потому, что с ним начал сотрудничать Самуэль Бинг — самый известный меценат Арт Нуво, владелец одной из наиболее престижных арт-галерей того времени. Вскоре мастерские Тиффани получили крупный заказ на витражные окна из Парижа, а сам дизайнер приобрёл широкую известность в Европе.

Знакомство Тиффани со знаменитым изобретателем Томасом послужило толчком для развития ещё одной страсти дизайнера — создания абажуров. Эксклюзивные модели ламп, люстр и торшеров в каталоге 1906 года были представлены более чем тремястами образцами, каждый из которых заслуживал отдельного внимания. Несомненная заслуга Тиффани была в детальной разработке, а затем и популяризации стекла с «пламенеющим» эффектом (иризирующего стекла), изготовленного с применением порошков различных металлов.

Секрет от Тиффани

Уникальность витражной техники «Тиффани» состоит в принципиально новом способе сборки элементов изделия. До этого кусочки витража соединялись при помощи Н-образных свинцовых переплетов, пропаянных на стыках. Дизайнер предложил инновационную технологию, получившую впоследствии имя своего создателя.

Метод Тиффани состоит в оборачивании каждого кусочка витража (по торцу) медной полосой, края которой загибаются на плоскую поверхность стекла. Потом эти кусочки выкладываются в очередности, предполагаемой эскизом, и пропаиваются между собой по всему периметру с двух сторон, образовывая при этом легкий, но прочный оловянный каркас. Впоследствии он покрывался патиной, придававшей изделию ещё более выразительный и привлекательный внешний вид.

Такой способ позволяет использовать для витража самые разнообразные по размеру кусочки стекла, включая и довольно мелкие. За счет этого можно получить совершенно фантастический по красоте и детализации образец, будь то пейзаж или портрет. Также техника Тиффани делает возможной не только плоскую, но и объемную сборку. Она предполагает использование выпуклого и вогнутого стекла и идеальную для создания эксклюзивных плафонов для ламп.

Настоящая красота неподвластна времени

Витражи Тиффани и в настоящее время способны удивлять и вызывать восхищение. Современные создатели витражей «от Тиффани» оперируют высококачественным художественным стеклом многочисленных фактур, используя палитру, в которой более ста пятидесяти цветов и оттенков. Витражи в технике Тиффани теперь можно встретить не только в виде окон или абажуров, но и в качестве вставок для дверей, ширм и внутренних перегородок, а также как элементы подвесных потолочных конструкций.

Стоимость таких произведений искусства довольно высока и зависит прежде всего от количества используемых стеклянных элементов на квадратный метр. Но может ли это стать препятствием для истинного ценителя прекрасного, когда перед ним появляется возможность обладать настоящим произведением искусства? Тем более, что витражи в технике «Тиффани» нередко делаются на заказ, с учётом всех пожеланий будущего владельца шедевра.

Витражи Тиффани – неповторимое очарование интерьера

Сродни ожившим фантазиям, в интерьер изящно вплетаются витражная техника Тиффани – благородный и необычный декор, названный в честь своего изобретателя. Эти изделия, имеющие свой секрет, который заключается в их сборке, настолько утончённые, что создают иллюзию росписи по стеклу. Prostocomfort изучал особенности этого неповторимого декора.

Витражи Тиффани представляют собой соединённые в виде мозаики небольшие переливающиеся кусочки стекла. В дизайне интерьеров художественные витражи Тиффани используются для декора перегородок, потолка, дверных и оконных проёмов, а также в качестве элементов интерьера: настенные панно, вазы, плафоны для светильников.

Источник фото: http://www.galler-art.ru/

Второе рождение витража

Америка стала второй родиной популярного в Европе ещё в Средние века искусства витража. Опалесцентное стекло, сегодня больше известное, как «стекло Тиффани», изобрел Джон Ла Фарж, использовавший его в 1875 году для изготовления витражей. Спустя некоторое время на новый тип стекла обратили внимание и другие художники и сами стали проводить эксперименты в этой сфере либо же просто копировать опалесцентное стекло Ла Фаржа. Особых успехов добился Луис Комфор Тиффани, поставив производство нового вида стекла и изделий из него на коммерческую основу. Между Тиффани и Ла Фаржем было заключено соглашение о том, что вторым названием опалесцентного стекла и изделий из него будет «стекло Тиффани».

Источник фото: http://f9.ifotki.info/

Зачастую название «Тиффани» вызывает ассоциации с известной ювелирной фирмой Tiffany Co. И действительно, связь есть. Луис Комфор Тиффани был сыном основателя фирмы драгоценностей – Чарльза Льюиса Тиффани, «Короля Бриллиантов».

Техника Тиффани

Луису Комфорту Тиффани удалось усовершенствовать технику пайки витража. Тиффани соединял фрагменты многослойного стекла, используя медную фольгу и свинцовые протяжки. Такой способ дал возможность соединять между собой мельчайшие стеклянные элементы и создавать из них сложные объёмные формы. Автором, специально для усиления эффекта появления случайного объёма, варьировалась толщина швов. Для придания изделиям максимального сходства с естественными формами, он растягивал, прокатывал, отливал будущие детали.

Источник фото: http://irmina.ucoz.ru

Эспериментируя дальше, Тиффани изобрел иризирующее стекло, которое стало его фирменным знаком. Это стекло получают, посыпая металлическими крупинками готовое, но ещё не остывшее стекло. В результате стеклянная пластина приобретает переливающийся всеми цветами радуги металлический глянец. Иризирующее стекло было известно уже до Тиффани, но настоящую известность приобрело благодаря ему. Имя Тиффани также сделало известным складчатое стекло, получаемое деформированием ещё мягкой пластины стекла. Самим Тиффани складчатое стекло использовалось при выполнении больших витражей для создания фонов, изображающих листву деревьев и другие растительные мотивы. В стекле Тиффани видел, прежде всего, средство для передачи цвета. В процессе изготовления стекла, он смешивал разные цвета и использовал их, как живописец оттенки палитры. Для получения необходимого оттенка, он складывал несколько стекол друг на друга. Таким образом, Тиффани создал многоцветное уникальное стекло «фавриль», которое в своей структуре содержало узоры из металла, полудрагоценных камней, эмалей.

Источник фото: http://irmina.ucoz.ru/

Отличие техники тиффани от традиционного витража

Техника Тиффани позволяет создавать достаточно сложные композиции, которые включают в себя чрезвычайно мелкие элементы. Медная фольга, в отличие от профиля из свинца, даёт возможность соединения небольших стеклянных элементов под произвольными углами по криволинейным граням. Таким образом, складывается рисунок каркаса, который намного прочнее традиционного, поскольку все, даже мельчайшие, элементы надёжно спаяны между собой.

Источник фото: http://irmina.ucoz.ru/

Картины и узоры из цветного стекла, выполненные в технике Тиффани, получаются объемными (вогнутыми или выпуклыми), в то время когда традиционная техника подразумевает получение плоской поверхности. Солнечные лучи при преломлении наполняют изделия светом и воздухом, придавая витражу при разной освещённости новый неповторимый вид.

Источник фото: http://s06.radikal.ru/

Витражи, выполненные в технике тиффани, имеют и такое чисто практическое достоинство, как отличная переносимость высоких температур, что позволяет их широко использовать не только для декорирования окон, дверей, перегородок, но и для оформления осветительных приборов: люстр, бра, торшеров.

Источник фото: http://remontyes.ru/

Коррективы современности в технологии

Современные витражи в технике Тиффани выполняют с использованием эрзац-технологии, где дорогостоящая бронза заменяется сплавом металла и пластика, внешне похожим на патинированную бронзу. Нарезанные цветные стекла по краям оборачивают полоской тонкой фольги с клеем, соединяют, спаивают между собой, облуживают припоем и тонируют.

Источник фото: http://bigpicture.ru/

При изготовлении витражей Тиффани обычно применяют трёхмиллиметровое полупрозрачное стекло, производства американской фирмы Spectrum. Стекло этой фирмы представлено в цветовой гамме приблизительно из 200 оттенков, оно бывает однотонным и многослойным, к примеру, с фактурой дерева. Особый эффект витражам Тиффани придет использование деталей, которые выпечены на прозрачной основе из цветного стекла (фьюзинг).

Современные трактовки витражей Тиффани

Современность вносит свои коррективы в дизайн изделий тиффани. Это, к примеру, появление абажуров с геометрическим орнаментом, что для стиля, который возник на почве вычурного ар-нуво – явление небывалое.

Источник фото: http://www.buildhome.ru/

Технология тиффани отлично смотрится при декорировании стеклопакета витражом для окон. Новшества представлены и светильниками небольшого размера, выполненными в виде фигурок животных. Ещё одним явным отступлением от стиля являются модели, где большая часть поверхности абажура одноцветная, а рисунок проходит только по краю изделия.

Источник фото: http://fs109.taba.ru/

Вариант оформления входных дверей витражом Тиффани выполняют расположением стеклянных вставок в стеклопакет с триплексом, укрепляя стекло противоударной пленкой. Такой витраж приобретает надёжность, сохраняя свою эстетическую ценность.

На сегодняшний день мастерские предлагают изделия, представляющие собой современные копии и вариации на темы стиля модерн. Возможно использование в дизайне современных ламп и оригинальных эскизов начала века (знаменитые стрекозы и ирисы), и современных рисунков в этом стиле.

Источник фото: http://www.metmuseum.org/

Приобретение неповторимого декора Тиффани

Как правило, все изделия Тиффани выполняются на заказ, готовые изделия приобрести нельзя. Заказчик в любой витражной мастерской может выбрать из предложенных дизайнерами эскизов или сделать индивидуальный заказ на изготовления изделия с заданной тематикой.

Источник фото: http://imgc.allpostersimages.com/

Стоимость работы зависит от марки стекла, которое используется, и количества стеклянных фрагментов на одном квадратном метре. Для изготовления витражей Тиффани применяют исключительно особое полупрозрачное «опаловое» мерцающее стекло высочайшего качества, поэтому витражные мастерские избегают называть точные цены. Изготовление виража Тиффани может обойтись от 400 до 2000 долларов за квадратный метр. Цена абажура, где в технике Тиффани выполнено лишь обрамление, стартует от 200 долларов.

Источник фото: http://acdpro.ru

Популярность изделий Тиффани неуклонно растет. Будь то настольный светильник или витражная вставка в межкомнатной двери, они буквально преображают интерьер, привносят в него изысканность.

Источник фото: http://www.dimatriks.ru/

Актуальные адреса магазинов для декорирования домов и квартир смотрите здесь.

История возникновения витража Тиффани

Данный вид витража изготавливают из кусочков цветного стекла, края которых оборачивают специально предназначенной для этого медной фольгой и затем лудят. По сравнению с классическим витражом, витраж в технике Тиффани весит значительно меньше, но при этом не утрачивает прочности, что существенно расширяет границы его использования в интерьере (вплоть до отделки потолков). Техника Тиффани позволяет при соединении фрагментов витража придать готовому изделию практически любую форму, поэтому используется для изготовления различных предметов интерьера: светильников, каминных экранов, фантазийных скульптурных композиций [12].

С давних пор витраж – прототип Тиффани – использовался в храмах.

В раннехристианском храме окна заполнялись тонкими прозрачными пластинами камня, из которых составляли орнамент.

В романских храмах (Франция, Германия) появились сюжетные витражи. Многоцветные, большие по размеру витражи из разнообразных по форме стёкол, скреплённых свинцовыми перемычками, являлись особенностью готических соборов.

Читайте также:  Острые экзотические нотки

В России витражи существовали еще в XII веке, однако они не были характерным элементом убранства интерьеров русских домов.

В 1820-е гг. увлечение в России рыцарскими романами и подражания в зодчестве готической средневековой архитектуре сформировали в России моду на витражи. Их называли тогда «транспарантными картинами» (от французского «transparent» — прозрачный).

Николай I проявлял к транспарантным картинам большой интерес и желал распространить их в России, прежде всего в столице империи — С.-Петербурге. В первую очередь витражи появились в императорских дворцах. Витражи в этот период стали главным элементом, формировавшим «готический стиль» русского интерьера — той изюминкой, благодаря которой на любом помещении появлялся налет европейского средневековья. Стоимость «готических окон» в то время была невероятно высока. Так как витражи в это время вызывали в Петербурге повышенный интерес публики, на них приезжают смотреть как на чудо.

Витражи стали олицетворять богатство хозяина дома, древность его рода. Теперь витраж «вышел» из «рамы» окна: композиции из цветных стекол стали включать в межкомнатные перегородки, затем появились разноцветные стеклянные потолки и купола, после чего витраж «вырвался» и за стены дома: светящиеся вывески, рекламные надписи из стеклянных букв преобразили облик города [4].

Современный витраж Тиффани – наследие классических традиций, принял свой, более усовершенствованный вид, технологию и название благодаря Луису Комфорту Тиффани – американскому художнику и дизайнеру. Международное признание Тиффани принесли его изысканные изделия из стекла: витражи, абажуры, бижутерия. Произведения Луиса Комфорта Тиффани украшают храмы и частные дома [11].

Свинцовые прутья, использовавшиеся в течение многих веков для соединения стекол между собой, казались Тиффани очень грубыми: он хотел создавать филигранно-тонкие и сложные произведения. Он нашел собственный заменитель свинцовым прожилкам в виде медных полосок, вырезанных из металлического листа. Они приклеивались к стеклу пчелиным воском и спаивались между собой при помощи олова. Таким образом, стало возможно соединять мельчайшие кусочки стекла и создавать сложные объемные формы. Первоначально техника медной фольги применялась им для создания ламповых абажуров, и только позже — для витражей.

Изготавливаемые в то время, в последней трети XIX столетия, стекла не соответствовали его требованиям. Тиффани чрезвычайно ценил силу света и естественную красоту материала. По его мнению, роспись красками лишь скрывала естественную красоту стекла, лишала его эффектности и производила неприятное впечатление.

При поддержке семьи он приобрел стекольную фабрику и начал экспериментировать. За короткое время он достиг замечательных результатов и смог собирать витражи из стекол собственного производства. К 1900 году Тиффани уже являлся одним из известнейших производителей стекла в мире. [14]

В настоящее время витраж Тиффани делается по проверенной временем технологии спаивания оловом кусочков стекла, обтянутых медной пленкой.

Палитра стекол сейчас чрезвычайно многочисленна и разнообразна и включает себя цветные – прозрачные и полупрозрачные, с цветовыми растяжками и переходами, прозрачные с различным рифлёным узором, яркие одноцветные во всем многообразии и на любой вкус [4].

Торшеры, бра, настольные лампы по технологии Тиффани украшают в наше время рестораны, кабинеты руководителей, интерьеры квартир и загородных домов.

Витраж Тиффани – художественное наследие, роскошь, высоко ценившаяся с давних времен и доступная в настоящее время [9].

Корейко .ru

Авторская редакция романов Ильфа и Петрова

« Двенадцать стульев » и « Золотой телёнок »

без купюр и цензуры

12 стульев ◦ Двенадцать стульев

Часть 1. Старгородский лев

Глава 12. Слесарь, попугай и гадалка

Дом № 7 по Перелешинскому переулку не принадлежал к лучшим зданиям Старгорода. Два его этажа, построенные в забубенном стиле Второй империи, все же были украшены побитыми львиными мордами необыкновенно похожими на лицо известного в свое время писателя Арцыбашева. Арцыбашевских ликов было ровно восемь, по числу окон, выходящих в переулок, и помещались эти львиные хари в оконных ключах. Были на доме еще два украшения, но уже чисто коммерческого характера. С одной стороны — лазурная вывеска «Одесская бубличная артель — «Московские баранки». На вывеске был изображен молодой человек в галстуке и коротких французских брюках. Он держал в одной, вывернутой наизнанку руке сказочный рог изобилия, из которого лавиной валили охряные московские баранки, выдававшиеся по нужде и за одесские бублики. При этом молодой человек сладострастно улыбался. С другой стороны — упаковочная контора «Быстроупак» извещала о себе уважаемых «гр. гр.» заказчиков черной вывеской с к руглыми золотыми буквами.

Несмотря на ощутительную разницу в вывесках и величине оборотного капитала, оба эти разнородные предприятия занимались одним и тем же делом — спекулировали мануфактурой всех видов: грубошерстной, тонкошерстной, камвольной, хлопчатобумажной, а если попадался шелк хороших цветов и рисунков, то и шелком.

Пройдя ворота, залитые туннельным мраком и водой, и свернув направо, во двор с цементным колодцем, можно было увидеть две двери без крылец, выходящие прямо на острые камни двора. Дощечка тусклой меди с вырезанной на ней писанными буквами фамилией «В. М. Полесовъ» — помещалась на правой двери. Левая была снабжена беленькой жестянкой «Моды и шляпы». Это тоже была одна видимость. Внутри модной и шляпной квартиры не было ни спартри, ни отделки, ни безголовых манекенов с офицерской выправкой, ни головатых болванок для изящных дамских шляп «Жоржет». Вместо всей этой мишуры в трехкомнатной квартире жил непорочно белый попугай в красных подштанниках. Попугая одолевали блохи, но пожаловаться он никому не мог, потому что не говорил человеческим голосом. По целым дням попугай грыз семечки и сплевывал шелуху сквозь прутья башенной клетки на ковер. Ему не хватало только гармоники и новых свистящих калош, чтобы походить на подгулявшего кустаря-одиночку. На окнах висели темные коричневые занавеси с блямбами, и в квартире преобладали темно-коричневые тона. Над пианино висела репродукция картины Беклина «Остров мертвых» в раме фантази темно-зеленого полированного дуба под стеклом. Один угол стекла давно вылетел, и обнаженная часть картины была так отделана мухами, что совершенно сливалась с рамой. Что творилось в этой части острова мертвых — узнать было уже невозможно.

В спальне, на железной кровати, сидела сама хозяйка и, опираясь локтями на восьмиугольный столик, покрытый нечистой скатертью ришелье, раскладывала карты. Перед нею сидела вдова Грицацуева в пушистой шали.

— Должна вас предупредить, девушка, что я за сеанс меньше пятидесяти копеек не беру, — сказала хозяйка.

Вдова, не знавшая преград в стремлении отыскать нового мужа, согласилась платить установленную цену.

— Только вы, пожалуйста, будущее, — жалобно попросила она.

— Вас надо гадать на даму треф, — сообщила хозяйка.

— Я всегда была червонная дама, — возразила вдова.

Хозяйка равнодушно согласилась и начала комбинировать карты. Черновое определение вдовьей судьбы было дано уже через несколько минут. Вдову ждали большие и мелкие неприятности, на сердце у нее лежал трефовый король, с которым дружила бубновая дама.

Набело гадали по руке. Линии руки вдовы Грицацуевой были чисты, мощны и безукоризненны. Линия жизни простиралась так далеко, что конец ее заехал в пульс, и если линия говорила правду, — вдова должна была бы дожить до мировой революции. Линии ума и искусства давали право надеяться, что если вдова бросит торговлю бакалеей, то подарит человечеству непревзойденные шедевры в какой угодно области искусства, науки или обществоведения. Бугры Венеры у вдовы походили на маньчжурские сопки и обнаруживали чудесные запасы любви и нежности.

Все это гадалка объяснила вдове, употребляя слова и термины, принятые в среде графологов, хиромантов и лошадиных барышников.

— Вот спасибо вам, мадамочка, — сказала вдова, — уж я теперь знаю, кто трефовый король. И бубновая дама мне тоже очень известна. А король-то марьяжный?

Король? Марьяжный, девушка.

Окрыленная вдова зашагала домой. А гадалка, сбросив карты в ящик, зевнула, показала пасть пятидесятилетней женщины и пошла в кухню. Там она повозилась с обедом, готовившимся на керосинке «Грец», по-кухарочьи вытерла руки о передник, взяла поколовшееся эмалевое ведро и вышла во двор за водой. В доме не было водопровода.

Она шла по двору, тяжело передвигаясь на плоских ступнях. Ее полуразвалившийся бюст вяло прыгал в перекрашенной кофточке. На голове рос веничек седеющих волос. Она была почти старухой, была почти грязна, смотрела на всех подозрительно и любила сладкое. Она наваривала себе большие кастрюли компоту и съедала его с серым хлебом, в одиночку. Попугай следил за тем, как она ела, полузакрыв глаза серым замшевым веком. Она шла по двору, и если бы Ипполит Матвеевич увидел ее сейчас, то никогда не узнал бы Елену Боур, красавицу-прокуроршу, о которой секретарь суда когда-то сказал стихами, что она «к поцелуям зовущая, вся такая воздушная».

У колодца мадам Боур была приветствована соседом, Виктором Михайловичем Полесовым, гениальным слесарем-интеллигентом, который набирал воду в бидон из-под бензина. У Полесова было лицо оперного дьявола, которого тщательно мазали сажей перед тем, как выпустить на сцену.

Обменявшись приветствиями, соседи заговорили о деле, занимавшем весь Старгород.

— До чего дожились, — иронически сказал Полесов, — вчера весь город обегал, плашек три восьмых дюйма достать не мог. Нету. Нет! А трамвай собираются пускать.

Елена Станиславовна, имевшая о плашках в три восьмых дюйма такое же представление, какое имеет о сельском хозяйстве слушательница хореографических курсов имени Леонардо да Винчи, думающая, что творог добывается из вареников, — все же посочувствовала:

— Какие теперь магазины! Теперь только очереди, а магазинов нет. И названия у этих магазинов самые ужасные. Старгико.

— Нет, знаете, Елена Станиславовна, это еще что! У них четыре мотора «Всеобщей Электрической Компании» остались. Ну, эти кое-как пойдут, хотя кузова та-акой хлам. Стекла не на резинах. Я сам видел. Дребезжать это все будет. Мрак! А остальные моторы — харьковская работа. Сплошной Госпромцветмет. Версты не протянут. Я на них смотрел.

Гениальный слесарь раздраженно замолк. Его черное лицо блестело на солнце. Белки глаз были желтоваты. Виктор Михайлович Полесов был не только гениальным слесарем, но и гениальным лентяем. Среди кустарей с мотором, которыми изобиловал Старгород, он был самым непроворным и наиболее часто попадавшим впросак. Причиной к этому служила его чрезмерно кипучая натура. Это был кипучий лентяй. Он постоянно пенился. В собственной его мастерской, помещавшейся во втором дворе дома № 7 по Перелешинскому переулку, застать его было невозможно. Потухший переносной горн сиротливо стоял посреди каменного сарая, по углам которого были навалены проколотые камеры, рваные протекторы «Треугольник», рыжие замки, такие огромные, что ими можно было запирать города, мятые баки для горючего с надписями «Indian» и «Wanderer», детская рессорная колясочка, навеки заглохшая динамка, гнилые сыромятные ремни, масляная пакля, стертая наждачная бумага, австрийский шт ык и множество рваной, гнутой и давленой дряни.

Заказчики не находили Виктора Михайловича. Виктор Михайлович уже где-то распоряжался. Ему было не до работы. Он не мог видеть спокойно въезжающего в свой или чужой двор ломовика с кладью. Полесов сейчас же выходил во двор и, сложив руки на спине, презрительно наблюдал за действиями возчика. Наконец сердце его не выдерживало.

— Кто же так заезжает? — кричал он, ужасаясь. — Заворачивай! Испуганный возчик заворачивал.

— Куда ж ты заворачиваешь, морда?! — страдал Виктор Михайлович, налетая на лошадь. — Надавали бы тебе в старое время пощечин, тогда бы заворачивал!

Покомандовавши так с полчаса, Полесов собирался было уже возвратиться в мастерскую, где ждал его непочиненный велосипедный насос, но тут спокойная жизнь города обычно вновь нарушалась каким-нибудь недоразумением. То на улице сцеплялись осями телеги, и Виктор Михайлович указывал, как лучше всего и быстрее их расцепить; то меняли телеграфный столб, и Полесов проверял его перпендикулярность к земле собственным, специально вынесенным из мастерской отвесом; то, наконец, устраивалось общее собрание жильцов. Тогда Виктор Михайлович стоял посреди двора и созывал жильцов ударами в железную доску; но на самом собрании ему не удавалось побывать. Проезжал пожарный обоз, и Полесов, взволнованный звуками трубы и испепеляемый огнем беспокойства, бежал за колесницами.

Однако временами Виктора Михайловича настигала стихия реального действия. На несколько дней он скрывался в мастерскую и молча работал. Дети свободно бегали по двору и кричали что хотели, ломовики заворачивали и описывали во дворе какие угодно кривые, телеги на улице вообще переставали сцепляться, и пожарные колесницы и катафалки в одиночестве катили на пожар, — Виктор Михайлович работал. Однажды, после одного такого запоя, он вывел во двор, как барана за рога, мотоцикл, составленный из кусочков автомобилей, огнетушителей, велосипедов и пишущих машинок. Мотор в 1 1/2 силы был вандереровский, колеса давидсоновские, а другие существенные части уже давно потеряли фирму. С седла свисал на шпагатике картонный плакат «Проба». Собралась толпа. Не глядя ни на кого, Виктор Михайлович закрутил рукой педаль. Искры не было минут десять. Затем раздалось железное чавканье, прибор задрожал и окутался грязным дымом. Виктор Михайлович кинулся в седло, и мотоцикл, забрав безумную скорость, вын ес его через туннель на середину мостовой и сразу остановился, словно срезанный пулей. Виктор Михайлович собрался было уже слезть и обревизовать свою загадочную машинку, но она дала вдруг задний ход и, пронеся своего создателя через тот же туннель, остановилась на месте отправления — посреди двора, ворчливо ахнула и взорвалась. Виктор Михайлович уцелел чудом и из обломков мотоцикла в следующий запойный период устроил стационарный двигатель, который был очень похож на настоящий двигатель, но не работал.

Венцом академической деятельности слесаря-интеллигента была эпопея с воротами дома № 5. Жилтоварищество этого дома заключило с Виктором Михайловичем договор, по которому Полесов обязывался привести железные ворота дома в полный порядок и выкрасить их в какой-нибудь экономический цвет, по своему усмотрению. С другой стороны, жилтоварищество обязывалось уплатить В. М. Полесову, по приеме работы специальной комиссией, 21 р. 75 коп. Гербовые марки были отнесены за счет исполнителя работы.

Виктор Михайлович утащил ворота, как Самсон. В мастерской он с энтузиазмом взялся за работу. Два дня ушло на расклепку ворот. Они были разобраны на составные части. Чугунные завитушки лежали в детской колясочке, железные штанги и копья были сложены под верстак. Еще несколько дней пошло на осмотр повреждений. А потом в городе произошла большая неприятность — на Дровяной лопнула магистральная водопроводная труба, и Виктор Михайлович остаток недели провел на месте аварии, иронически улыбаясь, крича на рабочих и поминутно заглядывая в провал. Когда организаторский пыл Виктора Михайловича несколько утих, он снова подступил к воротам, но было поздно: дворовые дети уже играли чугунными завитушками и копьями ворот дома № 5. Увидав разгневанного слесаря, дети в испуге побросали завитушки и убежали. Половины завитушек не хватало, и найти их не удалось. После этого Виктор Михайлович совершенно охладел к воротам. А в доме № 5, раскрытом настежь, происходили ужасные вещи: с чердаков крали мокрое белье, и однажды вечером украли даже закипающий во дворе самовар. Виктор Михайлович лично принимал участие в погоне за вором, но вор, хотя и нес в вытянутых вперед руках кипящий самовар, из жестяной трубы которого било пламя, — бежал очень резво и, оборачиваясь назад, хулил держащегося впереди всех Виктора Михайловича нечистыми словами. Но больше всех пострадал дворник дома № 5. Он потерял еженощный заработок — ворот не было, нечего было открывать, и загулявшим жильцам не за что было отдавать свои гривенники. Сперва дворник приходил справляться, скоро ли будут собраны ворота, потом молил Христом-богом, а под конец стал произносить неопределенные угрозы. Жилтоварищество посылало Виктору Михайловичу письменные напоминания. Дело пахло судом. Положение напрягалось все больше и больше.

Стоя у колодца, гадалка и слесарь-энтузиаст продолжали беседу.

— При наличии отсутствия пропитанных шпал, — кричал Виктор Михайлович на весь двор, — это будет не трамвай, а одно горе!

— Когда уже это все кончится, — сказала Елена Станиславовна, — живем, как дикари.

— Конца этому нет. Да! Знаете, кого я сегодня видел? Воробьянинова!

Елена Станиславовна прислонилась к колодцу, в изумлении продолжая держать на весу полное ведро с водой.

— Прихожу я в Коммунхоз продлить договор на аренду мастерской, иду по коридору. Вдруг подходят ко мне двое. Я смотрю — что-то знакомое. Как будто воробьяниновское лицо. И спрашивает: «Скажите, что здесь за учреждение раньше было, в этом здании?» Я говорю, что раньше была здесь женская гимназия, а потом жилотдел. «А вам зачем?» — спрашиваю. А он говорит «спасибо» — и пошел дальше. Тут я ясно увидел, что это сам Воробьянинов. Откуда он здесь взялся? И тот с ним был — красавец мужчина. Явно бывший офицер. И тут я подумал.

В эту минуту Виктор Михайлович заметил нечто неприятное. Прервав речь, он схватил свой бидон и быстро спрятался за мусорный ящик. Во двор медленно вошел дворник дома № 5, остановился подле колодца и стал озирать дворовые постройки. Не заметив нигде Виктора Михайловича, он загрустил.

— Витьки-слесаря опять нету? — спросил он у Елены Станиславовны.

— Ах, ничего я не знаю, — сказала гадалка, — ничего я не знаю.

И в необыкновенном волнении, вываливая воду из ведра, торопливо ушла к себе.

Дворник погладил цементный бок колодца и пошел к мастерской. Через два шага после вывески «Ход в слесарную мастерскую» красовалась вывеска «Слесарная мастерская и починка примусов», под которой висел тяжелый замок. Дворник ударил ногой в замок и с ненавистью сказал:

Дворник стоял у мастерской еще минуты три, наливаясь самыми ядовитыми чувствами, потом с грохотом отодрал вывеску, понес ее на средину двора к колодцу и, став на нее обеими ногами, начал скандалить.

— Ворюги у вас в доме № 7 живут! — вопил дворник. — Сволота всякая! Гадюка семибатюшная! Среднее образование имеет. Я не посмотрю на среднее образование. Гангрена проклятая! ! !

В это время семибатюшная гадюка со средним образованием сидела за мусорным ящиком на бидоне и тосковала.

С треском распахивались рамы, и из окон выглядывали веселые жильцы. С улицы во двор, не спеша, входили любопытные. При виде аудитории дворник разжегся еще больше.

— Слесарь-механик! — вскрикивал дворник. — Аристократ собачий!

Парламентарные выражения дворник богато перемежал нецензурными словами, которым отдавал предпочтение. Слабое женское сословие, густо облепившее подоконники, очень негодовало на дворника, но от окон не отходило.

— Харю разворочу! — неистовствовал дворник. — Образованный!

Когда скандал был в зените, явился милиционер и молча стал тащить дворника в район. Милиционеру помогали молодцы из «Быстроупака». Дворник покорно обнял милиционера за шею и заплакал навзрыд. Опасность миновала. Тогда из-за мусорного ящика выскочил истомившийся Виктор Михайлович. Аудитория зашумела.

— Хам! — закричал Виктор Михайлович вслед шествию. — Хам! Я тебе покажу! Мерзавец! Горько рыдавший дворник ничего этого не услышал. Его несли на руках в отделение, туда же, в качестве вещественного доказательства, потащили вывеску «Слесарная мастерская и починка примусов». Виктор Михайлович еще долго хорохорился.

— Сукины сыны, — говорил он зрителям, — возомнили о себе. Хамы!

— Будет вам, Виктор Михайлович! — крикнула из окна Елена Станиславовна. — Зайдите ко мне на минуточку.

Она поставила перед Виктором Михайловичем блюдечко компота и, расхаживая по комнате, принялась расспрашивать.

— Да говорю же вам, что это он, без усов, но он, — по обыкновению, кричал Виктор Михайлович, — ну вот, знаю я его отлично! Воробьянинов, как вылитый!

— Тише вы, господи! Зачем он сюда приехал, как вы думаете?

На черном лице Виктора Михайловича определилась ироническая улыбка.

— Ну, а вы как думаете?

Он усмехнулся с еще большей иронией.

— Уж, во всяком случае, не договоры с большевиками подписывать.

— Вы думаете, что он подвергается опасности?

Запасы иронии, накопленные Виктором Михайловичем за десять лет революции, были неистощимы. На лице его заиграли серии улыбок различной силы и скепсиса.

— Кто в Советской России не подвергается опасности, тем более человек в таком положении, как Воробьянинов? Усы, Елена Станиславовна, даром не сбривают.

— Он послан из-за границы? — спросила Елена Станиславовна, чуть не задохнувшись.

— Безусловно, — ответил гениальный слесарь.

— С какой же целью он здесь?

— Не будьте ребенком.

— Все равно. Мне надо его видеть.

— А вы знаете, чем рискуете?

— Ах, все равно! После десяти лет разлуки я не могу не увидеться с Ипполитом Матвеевичем. Ей и на самом деле показалось, что судьба разлучила их в ту пору, когда они любили друг друга.

— Умоляю вас, найдите его! Узнайте, где он! Вы всюду бываете! Вам будет нетрудно! Передайте, что я хочу его видеть. Слышите?

Попугай в красных подштанниках, дремавший на жердочке, испугался шумного разговора, перевернулся вниз головой и в таком виде замер.

— Елена Станиславовна, — сказал слесарь-механик, приподымаясь и прижимая руки к груди, — я найду его и свяжусь с ним.

— Может быть, вы хотите еще компоту? — растрогалась гадалка.

Виктор Михайлович съел компот, прочел злобную лекцию о неправильном устройстве попугайской клетки и попрощался с Еленой Станиславовной, порекомендовав ей держать все в строжайшем секрете.

Владимир Войнович – Замысел. Страница 36

– Ну пойдем к тебе.

Я повел его к себе домой, поминутно оглядываясь и вглядываясь в его заросшее жесткой щетиной лицо.

Во дворе бабушка развешивала белье. Увидев приведенного мною бродягу, она ахнула:

И, бросив белье, повисла у оборванца на шее. А я кинулся вон со двора.

Мать была уже далеко, но я все-таки догнал ее.

– Мама! Мама! – закричал я. – Иди домой, папа приехал!

Мама ахнула, закричала и прислонилась к стене глинобитного дома. Потом опомнилась, посмотрела на меня и уже тихо сказала:

– Что ты выдумываешь!

– Правда! Правда! – захлебывался я. – Это папа. У него вот здесь родинка.

Элиза Барская. Кровать Екатерины Великой

Мне часто кажется, что в наш век женская верность относится к числу никому не нужных добродетелей.

Почему я должна быть верна своему мужу, который не проявляет при виде меня никаких эмоций и ходит в меня, как в нужник, только для того, чтобы освободиться от того лишнего, что накопил его организм? На каких небесах мы сочетались, когда регистрировали свой брак в казенном учреждении с бюстом Ленина на красной подставке, а заведующая тем заведением, депутат райсовета и член бюро райкома, руководила нашими узакониваемыми ею действиями: «Молодые, поцелуйтесь!», точно так же, как она говорит на собрании: «Кто «за», поднимите руки!»?

Я бы не поколебалась, не испытала бы ни сомнений, ни угрызений совести, заведя любовника, но на эту роль никто, кажется, не претендует, если не считать некоторых «ходоков» с их расчетом на одноразовый перетрах.

Как-то давным-давно, еще до моей встречи с Егором, знаменитый лево-правый художник затащил меня в свою мастерскую на Малой Бронной. Это была огромная мансарда, чуть ли не двести квадратных метров со стеклянным потолком, с какими-то закоулками, лесенками, антресолями, заваленными работами автора. Часть его работ висела на стенах вперемежку с бесчисленными изображениями, живописными и фотографическими, его жены, известной кинозвезды. Вдоль стен на полках располагалась эклектическая коллекция из хохломы, гжели, старых самоваров, утюгов и самых разных образцов конской упряжи: седла, хомуты, стремена, вожжи, уздечки и колокольчики.

Художник сделал карьеру на том, что рисовал на заказ портреты партийных вождей и всякую советскую символику и атрибутику вроде герба, звезды, серпа, молота и прочих подобных вещей, которые использовались для украшения улиц, площадей, красных уголков и всяких официальных учреждений. В этом казенном искусстве он добился таких успехов, что изображаемые им предметы выглядели настоящими. Настолько настоящими, что, как выразился однажды Антон, этот молоток хочется взять в руки и разбить художнику голову. Это дело приносило Художнику большой доход и никакой славы, пока он однажды не решил произвести себя в основоположники нового направления в живописи, которое (направление) объявил коммунистическим авангардом (сокращенно – комангард). И стал рисовать те же серпы и молоты и те же портреты, но уже как бы не за советскую власть, а против нее. С некоторой как будто скрытой иронией. А впрочем, в ранних его работах, которые он писал «за», тоже при желании можно было увидеть иронию. Первым иронию в работах Художника уловил известный собиратель живописи Костаки. Потом какую-то картину увидел и пожелал купить американский миллиардер Арманд Хаммер, третья картина попала в Лондонский музей современного искусства. Так наш Художник попал в число тех немногих счастливцев, которые, будучи признаны советскими властями, получили большую известность и за границей. Это привело к тому, что его начали приглашать с картинами и без разные причастные к искусству западные организации, что с советской стороны никаких возражений не имело. Он стал часто бывать за границей, объездил весь мир, встречался с разными знаменитостями и утверждал, что Фидель Кастро, Пабло Пикассо, Федерико Феллини и Элизабет Тэйлор – его ближайшие друзья, а с Джейн Фонда у него якобы был большой и несчастный для Джейн роман. Когда он говорил правду, когда нет, определить было никак невозможно, он был враль самый неистощимый из всех, кого я встречала в своей жизни, и главной темой рассказов Художника были его невероятные подвиги, которые он совершал в одиночку или вместе с кем-то. Если верить ему, то в Боливии он сражался против правительственных войск плечом к плечу с Че Геварой, Атлантический океан в одиночку пересек на воздушном шаре (почему-то этот рекорд его никем не был отмечен), а в Полинезии чуть не был съеден тамошними людоедами, но нарисовал портрет их вождя и был отпущен с щедрыми подарками.

Изображая из себя исключительно мужественную личность, Художник при этом любил одежду самых пестрых расцветок, покрывал лаком ногти и, по-моему, немного подкрашивал волосы.

…Посреди мастерской у него стояла огромная четырехспальная, как он сказал, кровать, принадлежавшая, по его словам, в свое время Екатерине Великой (потом я встречала еще дюжину кроватей, принадлежавших Екатерине, и о двух дюжинах слышала).

Он принес из кухни шампанское в серебряном ведерке со льдом, рассказывал об островах Фиджи, откуда на днях вернулся, и нараспев, зверски жестикулируя, читал мне стихи Иосифа Бродского, выдавая их за свои.

Потом он погасил верхний свет, включил красный ночник, как в бардаке, что мне не понравилось (мне в таких случаях нравится свет из соседней комнаты или из полуоткрытой двери ванной).

– Тебя не смутит, – спросил он, раздеваясь, как на пляже, – что мы с тобой будем делать это на семейной кровати?

– Что вы! – заверила я его. – Напротив, мне будет крайне лестно делать это там, где вы делаете этос вашей знаменитой женой (жена в это время смотрела на нас со всех стен), и где это делала со своими фаворитами Екатерина Вторая.

Этого, впрочем, не произошло. Раздевшись, как и он, я легла в кровать и дрожала, от холода, а он кидался на меня, скрежетал зубами, кричал растерянно: «Я зверь! Я зверь!» – и без всякого видимого эффекта истерично трепал свой жалкий отросток. Потом поднес свое беспомощное излишество к моему лицу и сказал капризно: «Поцелуй Его!» Что (не предложение, а форма) меня покоробило. «Его» было сказано с таким почтением, словно «Он» – Иисус Христос.

Я увернулась, зацепив «Его» ухом, подхватила со стула свои шмотки и убежала в ванную одеваться.

Провожая меня к такси, Художник нудил, что надеется на другую встречу, что такое с ним случилось впервые в жизни в результате перерасхода сил на триптих «Плазма времени». Я никогда не стала бы презирать мужика за то, что у него не стоит, я нежно люблю Антона, хотя он полный и законченный импотент. Но я презираю импошек, изображающих из себя суперменов. Надо сказать, что именно этот случай каким-то образом повлиял на творимое Художником, я поняла, что все, что он делает в живописи, искусственно, вторично и на его картинах совершенно явственно лежит печать распада и импотенции.

  • Первая
  • Назад
  • 36 / 76
  • Вперед
  • Последняя

«t» Виктор Пелевин читать онлайн – страница 17

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

  • .
  • 5
  • .
  • 10
  • .
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • >
  • >>

— Отлично! — воскликнул Джамбон с воодушевлением. — Тогда действуйте так. Сначала постарайтесь увидеть город с высоты птичьего полета. А потом плавно переместитесь на какую-нибудь из улиц.

— А каким образом это сделать?

Джамбон поглядел на Т. с недоумением.

— Посредством личной майи, — ответил он. — Как же еще?

Т. почувствовал, что, начав расспросы, можно быстро подорвать с таким трудом созданную мистическую репутацию. Но спрашивать, как оказалось, не было необходимости.

— Уже вижу, — удивленно прошептал он. — Да, вижу…

Это походило на сон наяву: Т. действительно видел Петербург Достоевского примерно с высоты крыш. Не столько, впрочем, видел, сколько представлял или вспоминал — но город воспринимался вполне отчетливо. Его можно было разглядывать, перемещая внимание от одной детали к другой.

Дома выглядели заброшенными и мрачными. На улицах не было ни прохожих, ни экипажей — один только раз вдалеке проехала повозка, похожая на морскую раковину из-за торчащих по бокам длинных железных шипов. Изредка в мостовой открывались канализационные люки, и от них к подъездам пробегали господа в измазанных побелкой сюртуках. Стены домов были покрыты пятнами грязи, ругательствами и нечитаемыми граффити, уныло однообразными в своем радужном плюрализме.

Т. почувствовал необходимость что-то сказать.

— А ведь провинция живет иначе, — пробормотал он. — Беднее — да. Но все же как-то чище, человечнее… И воздух определенно лучше.

— Не отвлекайтесь, — сказал Джамбон. — Вы должны представить какой-нибудь ориентир, возле которого произойдет встреча. Можете?

— Да, — ответил Т. — Там была поваленная елка с новогодними игрушками.

— Пока нет. Только какой-то туман.

Улицы действительно заполняла дымка неприятного зеленоватого оттенка.

— Не смотрите в туман ни в коем случае, — велел Джамбон. — Глядите в небо. А потом, когда дух успокоится, опять смотрите вниз. Ищите скорей свою елку, я вижу, что скоро вы окончательно перенесетесь. Повторяю, необходимо отбросить всякую двойственность.

— Постараюсь, — сказал Т. и поднял глаза в небо.

Над городом плыли два круглых облака, похожих на бугристые и преувеличенно мясистые лица с гравюры Дюрера. Одно лицо, казалось, принадлежало старому длинноволосому мужчине, другое было круглым и молодым, и оба смотрели на Т. с бесчеловечным равнодушием вечности, которое не исчезло даже тогда, когда сами лица размыл ветер.

«У них двухголовый император, — вспомнил Т. — Может, это иллюминация к празднику. Должны ведь у них тут быть какие-то праздники… Однако где эта поваленная елка? Да вот же она…»

Такого Достоевский не видел давно. А если разобраться, вообще никогда не видел.

Прямо перед окопом, всего в трех шагах, стоял неизвестно откуда взявшийся монгольский бонза в темно-красной рясе и, не отрываясь, смотрел ему прямо в глаза.

Бонза был безоружен и явно пришел не с Запада, однако Достоевский все равно разозлился.

Во-первых, непонятно было, каким образом служитель злых духов подкрался так близко к огневой позиции. Окажись на его месте, например, зомбомичман — кинул бы в окоп бескозырку со змеиными лентами, и поминай как звали.

Во-вторых, Достоевский вспомнил рассказ начальника таможни о ядах, которые перехватывали возле Окна в Европу (тот, как и многие таможенные служащие, по юности баловался Дзогченом [Городская фольклорная традиция в современном ламаизме (прим. ред.).], но в зрелые годы вернулся в лоно церкви).

— Рынок все человеческое в жизни убил, — жаловался начальник. — До реформы такая травка была… Всякая-разная. Иной раз зеленая, киргизская. Иногда салатовая — узбекская. Или совсем темная — с Кавказа. С Дальнего Востока тоже доходила, с такой приятной прорыжинкой. И каждая по-своему вставляла, легонько, как шампанское. Гуманитарно, солнечно… А сейчас? Вот придумали в Амстердаме эти шишки, которые на воде растут. А что до Петербурга доходит? Людям рассказать, так никто бы и не курил. Жулики в грязном подвале берут веник, опускают в ведро с синтетическим канабинолом, потом нарезают и продают как селекционный голландский продукт. Она мокрая даже, дрянь эта, и со временем как бы плесневеет — на ней такая белая пленка появляется. Только пленка эта — не плесень, а высохшая химия. Штырит как конкретная гидра. Но пуста, как природа ума в тибетском сатанизме. А уж какой для здоровья вред, про то вообще никто не знает…

И вот теперь этот сатанизм собственной персоной стоял прямо перед окопом и бесстыдно глядел в глаза.

— Ты чего здесь делаешь, косоглазый? — спросил Достоевский.

Лама не ответил, только попятился, и в его глазах появилась опаска.

— Ну, я тебе покажу, — пробормотал Достоевский и одним прыжком выскочил из окопа.

Драка, однако, не задалась. Лама оказался ловкий, как обезьяна, и все хватал за запястья, так что Достоевский со всей злобы несколько раз долбанул его лбом по бритому черепу. Тогда лама побежал. Достоевский долго гнался за ним — сначала по гранитным лестницам возле набережной, а потом по боковой улице. Лама, однако, бежал очень быстро.

Вдруг Достоевский сообразил, что весь спектакль могли затеять именно с целью выманить его из окопа. Чертыхнувшись, он так же быстро помчался назад. Вернувшись на огневую, он надел очки и припал к прицелу — и успел как раз вовремя, чтобы увидеть немыслимое.

С Запада шел человек.

То есть с Запада много кто ходил, особенно в последнее время, но бородатый мужчина в золотом шелковом халате, кажется, не был мертвой душой. Во всяком случае, желтого ореола вокруг его фигуры святоотческий визор не показал.

У Достоевского мелькнула мысль, что потеряла силу святая вода между линзами — от близости к мозгу, по греховным помыслам. Говорили, такое бывает.

Он перевел взгляд на западный берег Невы, видный в просвете между домами. Там мертвые души ходили пачками, не опасаясь. Визор работал — вокруг крохотных силуэтов дрожало размытое, но отчетливое желтое сияние. Достоевский перевел взгляд на бородача в халате. Ореола вокруг него по-прежнему не было.

«Нет, — понял Достоевский, — это не мертвяк…»

Бородач, похоже, знал, что за ним следят — улыбнувшись, он помахал рукой. Достоевский был уверен: ни его самого, ни блеска прицельной линзы нельзя заметить среди рыжих еловых веток и разноцветных стеклянных шаров. Однако бородач еще раз улыбнулся и кивнул, словно подтверждая, что Достоевский не ошибся.

«Интересно, — подумал Достоевский. — С Запада, и не мертвяк… Кто же это тогда? Может, наш разведчик возвращается?»

Достоевский глотнул теплой водки и задумался. Трупы мертвяков, лежащие на мостовой под надписью «СОТОНА ЛОХЪ», уже почти распались на элементы, превратившись в прикрытые клочками материи холмики праха, но все-таки были еще видны.

«Не, точно не мертвяк, — решил он. — Мертвяки самое раннее к вечеру пойдут — когда этих развеет… А совсем точно, когда водка кончится».

Достоевский давно заметил странную вещь — новая партия спиртного прибывала как раз тогда, когда кончалась прежняя. Это не зависело ни от количества захваченной прежде водки, ни от числа поверженных мертвых душ, ни от уровня радиации. Стоило выпивке кончиться, и на штурм огневой позиции снова брела нагруженная алкоголем компания мертвецов. Старец Федор Кузьмич полагал, что это явное доказательство бытия Божия. В качестве другого доказательства он указывал на красные бочки с бензином, всегда необъяснимо оказывающиеся в таких местах, где одним выстрелом можно было сжечь целую группу мертвяков. (Говоря об этих бочках, Федор Кузьмич всегда приходил в волнение: Сим победиши! — повторял он взволнованно. — Сим победиши!) Достоевский не знал, как тут насчет догматики, но с практической точки зрения Федор Кузьмич был прав.

Бородатый человек в халате, таким образом, появился совершенно не вовремя — однако он подходил все ближе и ближе. Судя по всему, оружия у него не было.

«Да что же это за день такой, черт его возьми? — подумал Достоевский. — Ладно. Сейчас узнаем, в чем дело…»

Сняв очки, он положил их на специальную полочку на стене окопа. Затем взял топор, неспешно вылез на бруствер, перебрался через елку и вышел на открытое пространство.

Незнакомец в халате снова помахал ему рукой и бесстрашно пошел навстречу. Достоевский поставил топор на мостовую, оперся на его рукоять и сделал непроницаемое лицо. Незнакомец остановился в десятке шагов.

— Здравствуйте, Федор Михайлович!

Достоевский выпучил глаза.

— А откуда вы знаете, милостивый государь, что я Федор Михайлович?

— Помилуйте. Такой элегантный господин с двуручным топором. Кто ж это может быть, как не знаменитый Достоевский?

— Ну, например, какой-нибудь плотник, — сказал Достоевский. — Или, хе-хе, мясник… А вы кто будете?

— Сложный вопрос, — ответил человек в халате. — Обычно меня называют графом Т.

— Вот оно что, — промолвил Достоевский с еле уловимым сарказмом. — Граф Т., значит… А я вас по-другому представлял.

— Да как графа Т. обычно изображают. В соломенной шляпе, с двумя револьверами.

— Это уже в прошлом, — ответил Т. — Сейчас все иначе. Можете считать, я вернулся с того света.

«Мертвяк, — подумал Достоевский и нахмурился. — Сам признается, такое редко бывает. Чего тут сомневаться».

— Вот как? — сказал он. — И какая же сила заставила вас проделать столь обременительное путешествие?

— Интерес к вам, Федор Михайлович.

— Лукавите, граф, — хмыкнул Достоевский, — наверняка у вас имеются и другие виды.

— Возможно, — согласился Т.

Достоевский стал медленно обходить Т. слева, чтобы отрезать ему путь к отступлению.

— Так вот вы, значит, какой, — проворковал он приветливо. — А знаете, хорошо, что мы встретились. Меня всегда занимал вопрос, долго ли боевое искусство графа Т. выстоит против моего топора. Вот только проверить это не было возможности…

— Я ведь тоже кое-что про вас слышал, Федор Михайлович. Некоторые даже считают вас непобедимым. Возможно, в этом городишке вам действительно нет равных… К вашим услугам.

Достоевский поклонился, неторопливо расстегнул бушлат и скинул его с плеч, оставшись в черной косоворотке. Затем, заведя топор за спину, пригнулся к самой земле, словно первый поклон показался ему недостаточно глубоким.

Т. вежливо наклонил голову в ответ.

— Идиот! — выдохнул Достоевский.

— Простите? — недоуменно поднял бровь Т.

С Достоевским происходило что-то странное. Он уставился на скомканную бумажку, которую ветер катил по мостовой слева от Т., и на его лице отобразился интерес, быстро переросший в какую-то обиженную жадность. Он сделал к бумажке шаг, наклонился за ней, неловко покачнулся и взмахнул топором, чтобы сохранить равновесие — а в следующую секунду лезвие просвистело в том месте, где только что была голова Т., в последний момент успевшего пригнуться.

Достоевский проворно шагнул в сторону, прижал топор к груди, закрыл глаза и произнес:

И тут же, словно деревянная статуя, плашмя упал навзничь.

Т. стал ждать, что будет дальше. Но не происходило ничего: Достоевский лежал на спине, сжимая топор и выставив в небо бороду, которую ворошил ветер.

Подождав минуту или две, Т. позвал:

Достоевский не ответил.

— Вы, может быть, ударились? Если нужна помощь, дайте знать!

Достоевский не отзывался. Он был похож на древнего викинга, плывущего в вечность на погребальной ладье — только этой ладьей был весь раскинувшийся вокруг город.

Т. сделал к нему осторожный шаг.

Лезвие прошелестело в том месте, где миг назад были ноги Т. — как и в прошлый раз, он еле успел убраться с траектории удара. Резкий взмах топора нарушал, казалось, все законы физики: было непонятно, как Достоевскому удалось перейти от полной неподвижности к такой ошеломляющей скорости.

Инерция взмаха помогла Достоевскому вскочить на ноги. Заведя топор за спину, он повернул в сторону Т. открытую ладонь и крикнул:

И тут же его глаза снова как бы потеряли Т. из виду. Достоевский сделал несколько неуверенных шагов, поднял взгляд, и на его лице изобразился испуг, будто он заметил что-то тревожное в небе. Он обеими руками занес над головой топор и побежал в сторону Т.

«Ну довольно», — подумал Т.

Точно рассчитав момент, он подцепил носком лежащий на земле бушлат Достоевского и подбросил его вверх.

— Холстомер! — крикнул он.

Бушлат развернулся в воздухе и накрыл Достоевского темной волной — она задержала его лишь на миг, но за этот миг Т. успел уйти в низкую стойку. Освободившись, Достоевский обрушил на голову Т. страшный удар, от которого — это было уже ясно — невозможно было увернуться. За миг до удара Достоевский привычно зажмурил глаза, чтобы в них не попали брызги.

Вмявшись во что-то мягкое, топор качнулся и замер — однако треска черепной кости Достоевский не услышал. Открыв глаза, он недоуменно уставился на жертву.

Увиденное было так неправдоподобно, что мозг некоторое время отказывался утвердить это в качестве реальности, пытаясь проинтерпретировать дошедшие до него нервные стимулы иначе. Но это было невозможно.

Т. сжимал лезвие топора ладонями, удерживая острие всего в вершке от головы. Достоевский попытался вырвать топор, но его лезвие словно зажали в тисках.

— Коготок увяз, всей птичке пропасть! — прошептал Т.

— Вы, похоже, и правда граф Т…

Пристально глядя Достоевскому в глаза, Т. повернул лезвие вбок, заставив Достоевского изогнуться, неловко искривив руки.

— Однако сложилась преглупая ситуация, — сказал Достоевский. — Я не могу вырвать топор, а вы… Вы не можете его отпустить. И ударить меня тоже не можете.

Т. изумленно поднял бровь.

— Как почему. Потому что это будет предательством вашего собственного идеала.

— Ну как же, — сказал Достоевский, постепенно краснея от усилия (он все пытался пересилить Т. и вырвать топор), — непротивления злу насилием.

— Ах вот вы о чем, — отозвался Т., тоже наливаясь темной кровью. — Да, немного есть. Только какое же вы зло, Федор Михайлович? Вы — заблудившееся добро!

Достоевский успел только заметить, как стопа Т. в легкомысленном стеганом шлепанце оторвалась от земли. В следующий миг сильнейший удар в самую середину бороды поднял его в воздух и отбросил в бархатную беззвучную темноту.

Когда Достоевский пришел в себя, он лежал на дне маскировочной ямы. Т. сидел напротив, устроившись на ящике от патронов, и внимательно изучал трофейный топор. Увидев, что Достоевский открыл глаза, он ткнул пальцем в лезвие и сказал:

— «Izh Navertell». На каком это языке? Never tell, что ли? Какой-то «пиджин инглиш»…

— Это русский, — ответил Достоевский, хмуро оглядываясь. — Просто написано латиницей. Ижевская работа, штучный. Модель «Иж навертел». В каталоге нет, сделали лично для меня из сплава дамасской стали с серебряной папиросницей. Специально на юбилей.

— Понятно, — сказал Т. и отложил топор в сторону.

— Как вы здесь очутились?

— Так я ведь прибыл по вашему пожеланию, Федор Михайлович, — ответил Т. чуть смущенно.

Достоевский выпучил глаза.

— По моему пожеланию? Вы изволите путать. Не поймите меня превратно, я ужасно рад и польщен, но вот чтобы я высказывал пожелание… Постойте, постойте… Конфуций?

— Чистосердечный друг, который много знает? — вскричал Достоевский, и его лицо прояснилось. — Да-да, было. Но чтобы вы, граф, да еще собственной персоной… Не мог и мечтать. А я на вас с топором полез, каков дурень!

Раздалось жужжание дозиметра, и Достоевский нахмурился.

— Надо немедленно выпить, — сказал он. — Хотя бы по глотку.

— Вообще-то я избегаю, — ответил Т., принимая бутылку, — но ради такого случая… И если только по глотку. Извольте.

Допив водку, Достоевский дождался, пока дозиметр утихнет.

— Ну что, чистосердечный друг, — сказал он, — говорите теперь всю правду.

— Вам не понравится, Федор Михайлович, — махнул рукой Т. — Люди ее редко любят, по себе знаю.

— А вы попробуйте.

— О чем же вам сказать?

— Да начните с чего хочется.

— Хорошо, — согласился Т.

Встав, он подошел к стопке бумаг у стены, поднял засаленный номер

и повернул обложку к Достоевскому.

— Это не вы на обложке, Федор Михайлович. Это Игги Ло. Или, если полностью, Игнатий Лопес де Лойола, основатель ордена иезуитов. К годовщине со дня рождения напечатали. А бородищу вы ему сами подрисовали остро отточенным карандашом. Волосок к волоску. Кропотливейшая работа.

— Зачем же сразу так, — отозвался он тихо, — ниже пояса-то…

— И все эти ваши «правила смерти» никто в журнале не печатал, Федор Михайлович, — безжалостно продолжал Т. — Вы их тем же карандашиком написали, на рекламной вкладке, где пустого места много. Долго сидели, а? Печатными буковками, бисерными… А заголовок какой жирный. Целый карандаш, поди, извели.

Достоевский покраснел, а потом пересилил себя и усмехнулся.

— Спасибо за правду, — сказал он иронично. — Дождался, да. Согласен, глупо. Только мне ведь и самому смешно — думаете, я всерьез? Скучно тут. Сидишь целый день в засаде, охраняешь святые рубежи — бывает, и подурачиться тянет. Тут, знаете, кроме мертвых душ стыдиться особо некого.

— Мертвых душ? — повторил Т. — Это еще кто?

— Да вон лежат, — Достоевский кивнул в сторону надписи на стене. — На которых водка и колбаса. Только тем и живем.

— А как вы их отличаете, Федор Михайлович? У кого души мертвые?

Достоевский взял с полочки свои очки.

— Это святоотческий визор, — сказал он. — Если кто с мертвой душой, вокруг него желтый ореол виден.

— А почему так говорят — мертвые души?

— Это как бы души, из которых Господь самоустранился. Вернее, Господь-то не устранялся, душа его сама из себя исторгла. Божий свет в такой душе угас, поэтому можно ее высосать на ману. Греха в том нет. Вот, посмотрите на набережную с той стороны, там ходят…

Т. оглядел громоздкие очки, затем надел их и выглянул из ямы.

— Да, — сказал он, осмотревшись, — действительно. Одни мертвяки. Что ж, ни одного живого там?

— Откуда же они возьмутся, — ответил Достоевский. — Сколько здесь сижу, граф, вы первый.

— А как эти очки работают?

— У них двойные стекла, а между ними святая вода. Когда загрязненный свет проходит между стеклами, частицы скверны выявляются присутствием Святаго Духа и начинают испускать постыдное мочецветное сияние.

Т. повернул к Достоевскому черные линзы и присвистнул.

— Что? — нахмурился Достоевский.

— Вокруг вас, Федор Михайлович, тоже… Сияние.

— Вы шутить изволите?

— Вовсе нет, — сказал Т. — Вы в зеркало когда-нибудь в них гляделись?

Достоевский пристально посмотрел на Т., стараясь понять, разыгрывают его или нет.

— Нет, — ответил он.

Т. протянул ему очки. Достоевский надвинул их на глаза, порылся в куче хлама под навесом, выудил треугольный осколок зеркала, глянул в него, охнул и опустился на ящик от патронов.

Ссылка на основную публикацию